Liziel
Volentum ducunt fata

...Политика, религия, строительство городов… Мне и моим сыновьям хватило этих забот еще лет на четыреста. А я ведь почти никогда не засиживался в Святилище и своих апартаментах, выстроенных поблизости. Иш чего! Сидеть сиднем на троне прикажете? Никогда! Я хоть и стоил из себя существо гордое и независимое, однако, без общества мне не прожить и года! Слуги и гвардия Паркеса, патрулирующая мой скромный закуток подле Святилища не в счет. От них ни новостей не выведаешь, ни в капризного покупателя не поиграешь. Хоть я по-прежнему не любил людей, но мне сулило вертеться только в их обществе, потому что кьяру соплеменника чует издалека. А уж если я захочу появиться в столице клана, то меня не только половина города засечет, но и дорогой сын. И вот только вопросов от сыновей мне не хватало.
И конечно, все эти интриги с Орденом моя заслуга. Говоря по правде, я действительно иногда натравливал их на нашу Империю. Все для того, чтобы детки мои не скучали и не забывались в вековом отдыхе. А то некоторые, видите ли, создали себе идеальную систему управления кланом, а после этого могли хоть годами не просыпаться в своих убежищах. Разве для этого я их создавал? Разве для того, чтобы прохлаждаться в тени, попивая вино из трубочки? Или чем паче – чтобы сидеть на мелком троне, шугая подчиненных и строя из себя властителей земель? Это мне то якобы завидно? То есть, это похоже на то, что я не прочь оказаться на их месте, в кругу слуг, которые мне готовы пятки вылизывать, а я вместо этого изолировался от любого общества и закрылся в Святилище? Помилуйте, я никогда не желал себе такой участи. Да, я люблю править обществом, да, я хочу видеть, как передо мной преклоняются и открывают все двери. Но я не могу заставить себя сидеть без дела на Троне. Мне становится просто скучно.
Вот и развлекал я детей войнами и заговорами. Следил за тем как они шушукались за моей спиной и получал от этого несказанное удовольствие. А то, что я почти никогда не участвовал в войнах сам на то есть ряд причин, и первая из которых вовсе не страх, как утрерждает мой лучезарный Альвин. Я не воевал, потому что всегда контролировал процесс битвы со стороны и зачастую именно от меня зависел исход сражения. Ведь кто мог в решающий момент подорвать людской склад боеприпасов? Кто мог тайно проникнуть в тыл врага и зарезать командира? За годы своей жизни я обзавелся таким незаменимым умением как оборотничество и, благодаря ему, мог появиться незаметно почти где угодно. А участвуй я в гуще сражения, как я пойму, к примеру, что где-то там на правом фланге пробита наша защита и враг вот-вот подберется к центру. А деткам моим было этого не понять, они, видите ли, хотели воевать по-честному. Бок о бок со мной. Ну, вот что мне с ними делать?
Но вот что интересно, войны то я периодически стимулировал, людей в рамки загонял, а вот что это ущерб наносит непоправимый, я как-то старательно не замечал. То ли отключало мне эту область сострадания, то ли глаза разницы не замечали. Я умел легко смотреть вперед лет на пятьдесят. По человеческим меркам это почти поколение. Зато по нашим меркам кьяру это крайне мало. И ведь я знал в себе этот недостаток, но ничего не мог с собой поделать! Советникам я не доверял, сыновей спрашивать отказывался – до тех пор, пока они продолжают грызться между собой, я воспринимаю их не старше пятнадцатилетней человеческой детворы. Да вот сам я только жил так, чтобы не давать себе и им скучать дольше полувека.
Как оказалось, у такой вольной жизни оказались свои «побочные эффекты». Я уже сказал, что я упорно не замечал, как Империя медленно, но верно смывалась демону под хвост, но одновременно с этим, мне казалось, что я могу еще все наладить. А где налаживать нечего – то значит там все так и должно быть. Дурак ты, Марэс. Плохой из тебя Император, недальновидный. Исход битвы ты менять можешь, интриги распутывать тоже, а вот править огромной территорией… признайся же – нет.
Случился, правда, один эпизод, который заставил меня пересмотреть свои знания сыновьей психологии и всерьез задуматься о том, что я успел натворить. Ведь я говорил раньше, что Альвин вызывал у меня подозрения своей скрытностью, но я всегда полагал, что он будет ненавидеть меня, прятать свою злобу, колоть раздражением, бороться с моим хамством по отношению к нему. Но я опять пропустил момент, когда он всерьез решил скрыть от меня значительную часть своей жизни!
Если бы не Йозеф, низко наплетший мне на Альвина с три короба, я бы и не подумал, что мой старший сын может замышлять что-то серьезное. Именно Йозеф рассказал мне о том, что Первый скрывает от меня свой иммунитет к солнцу. Вероятно, он думал, что я тут же вознамерюсь наказать Альвина за молчание (а я сделал так, что у нас не принято было умалчивать о достижениях – себе дороже), и я не удивлюсь, что вся длинная интрига младшего на то и была рассчитана, но я смолчал… Я не показал Альвину, что знаю о его тайне. Вместо этого я усилии наблюдение за ним и пытался понять, готовит ли мой сынишка себя к чему-то особому или нет. Он мог, я знал это. Но не видел. Я, Создатель, не мог проникнуть в сознание собственного сына!
И тогда я всерьез задумался – а что я еще упускаю из жизни? Что я просмотрел, играя в войны и глядя «за горы», в то время как под окнами моей обители, может быть, ставится уже целый осадный лагерь? Тогда я впервые окинул взглядом все свои труды в Империи и понял как я облажался.


Самая необычная в истории Тиамонда охота продлилась почти два месяца. Орденоносцы с огнеметами еще часто попадались на глаза рядом с деревнями и городами, но в половине всех случаев, вампиры успевали замечать их. Слаженно работала команда жриц и воинов. Элитники почти не терпели поражения. Весь механизм ловли врагов был отработан уже на первой неделе и казался лучшим средством защиты. С людьми регулярно проводили беседы. Искусные ораторы на площадях поддерживали порядок в обществе, убеждали всех в безопасности, старались сообщать о новых поимках преступников. И сначала даже все шло как по маслу. Система работала, набеги постепенно прекращались. Но к концу первого месяца бдительность стала сильно утомлять многожильных вампиров. Вдобавок ко всему – что может быть хуже бесконечного ожидания в состоянии тревоги и боевой готовности?
Вампиры сменяли друг друга как можно чаще. Отдыхать возвращались обратно в клан или в Башни элитников. Крепкие, не знающие усталости терпеливые воины начинали едва ли не валиться с ног от утомления спустя месяц. А волны набегов периодически возобновлялись. И не было в них никакого порядка, никакой прослеживаемой логики. Просчитать где «вынырнут» маги следующий раз было просто невозможно.
В охоте принимали участие все воины клана.
Кэрол с разведчиками и их птицами прочесывали леса, воины оберегали поселки и деревни, даже Альвин лично объезжал города и старался держать людей под контролем. Казалось даже, что недовольств жителей можно не опасаться, но мелкие восстания продолжали вспыхивать в других кланах и отголоски беспокойными слухами долетали до территории наккариан.
Поджигателей никогда не появлялось более трех человек, и вампиры решили, что на большее маги были просто не способны. Переходы давались им не просто, а когда кланы научились вычислять места их появления и ждать наготове, то орденоносцы стали вести себе еще осторожнее. В ход пошли уловки, открытие ложных порталов, создание одновременно нескольких точек выхода. Маги перестали вести борьбу открыто. Начали расползаться слухи, что многие приходили в города и растворялись в толпе, как простые приезжие. А когда бдительность стражи ослабевала – диверсанты подрывали целые дома. Не зная у кого еще искать спасения, люди от отчаяния приходили в храмы и соборы, чтобы помолиться богам об окончании бед. И именно в этот сложный период в Тиамонде пылало больше всего священных обителей. Даже вампиры, равнодушные к человеческим богам с болью смотрели на пылающие остроконечные храмы. Смотрели, как обугливаются многолетние стены, трескаются от жара разноцветные искусные витражи, и как люди, в панике, со слезами на глазах, пытались погасить занявшийся огонь. Им часто удавалось справиться с работой - тяжелые, неуклюжие машины, с клубящимся из трубы белым паром, подъезжали к пожару и из насосов заливали огонь мощной струей воды. Но то, что оставалось после тушения представляло собой жалкую и разгромленную картину.




Один лишь собор Авендиша стоял нерушимым монументом, и для него будто не существовало в мире войны. Ежедневно в Собор Святой Матери оглашали песнопения, на службу всегда приходили сотни людей. В главную святыню стекались жители со всех уголков Империи и возвращались домой с озаренными и просветленными лицами. «Сама Матерь возложила на нас руку», - говорили они, с любовью в глазах вспоминая ощущения, омывающие их у алтаря. Он был особым, этот Собор. Обитель святых душ – как называли его иначе. Сами стены, казалось, пели у этого здания. Авендиш рос, отстраивался заново, дома сменяли друг друга в поколениях, но Собор Святой Матери стоял испокон веков и сохранил почти первоначальный вид. Он напоминал людям о вере в истинных богов. В нем сохранилось много изначального и даже первобытно древнего, помнящего события тысячелетней давности, и поэтому, когда одно время Собор закрыли на реставрацию, жители восприняли это событие как кощунство. Кто-то открыто возмущался, кто-то боялся, что обновленное и облагороженное здание утратит свою искру святыни. Почти никто из верующих не остался равнодушен. Но когда обитель богов вновь гостеприимно открыла многовековые двери для прихожан, и глазам людей предстали не серые потрескавшиеся каменные стены, а великолепные фрески, сияющие в отсветах строгих витражей, то жители почувствовали, что прозрели. Собор не просто запел новыми молодыми голосами, но и расцвел, словно бутон, омытый утренней росой. Казалось, что затхлую пыль смахнули с лиц святых на фресках. Что они были здесь всегда, просто скрытые до поры от посторонних глаз. «Должны были быть!» - говорили люди и благодарили богов.
Чудесные голоса пели в Соборе на службе. Неземной по красоте хор разливался по залу и проникал в души слушателей целительной силой. Люди сидели на длинных скамьях, склонив головы к сцепленным рукам. На высоком сводчатом потолке плясали причудливые тени от тяжелых люстр, свисающих между резных массивных колонн. Над алтарем раскинув воздушные крылья, склонился Создатель, облаченный в струящиеся одеяния. Его каменная статуя, видавшая зарождение Империи, выглядела живой и необычно легкой. Языки пламени свечей покачивались в унисон под гуляющим под сводами ветерком. Прихожане подходили к ликам святых и, шепча свои молитвы, робко касались древних статуй. И лишь один мужчина еще медлил и стоял в дверях, словно боялся зайти дальше. Мелкие капли дождя алмазной пылью блестели на его подбитом мехом дорожном плаще. Капюшон бросал густую черную тень на лицо, но мерцающие огни сотни свечей желтыми искорками плясали в его глубоких карих глазах. Мужчина стоял в дверях и слушал. Голоса самого неба спускались в Собор, чтобы подарить прихожанам надежду и веру в нечто незыблемое и всемогущее. Как ручеек, прекрасней птичьих трелей, воздушней самых мелодичных голосов певичек, хор пел во славу Святой Матери. Женские голоса сливались с мужскими, на едином дыхании перетекали дальше и звучали в такт с биениями людских сердец. И не было в этом доме войны. Никогда она не заглядывала сюда, и, смотря на фрески, слушая голоса и настроения прихожан, мужчина в дверях неожиданно для себя понял, что чего бы не произошло в Тиамонде, но Собор Святой Матери будет жить, и ничто не затронет его великих стен. Никогда не затрагивало, сколько мужчина помнил себя и эту обитель богов.
И когда в башне легкой трелью зазвонили колокольца, а хор начал новую песнь, мужчина в меховом плаще опустил глаза, едва сцепленными пальцами коснулся губ и открытого лба, после чего беззвучно развернулся на месте и, опустив плечи, поспешно вышел из Собора.

- В конце концов, нападений становилось все меньше, и мы даже могли позволить себе немного отдыха, - резко перевел тему белый дух. – Правда это был уже конец осени, и стало заметно холодать. Видимо маги тоже решили, что наступающая зима - не самое хорошее время для ведения партизанской войны.
- Постой. Ты куда-то очень быстро ушел от размышлений о Соборе. О чем вообще была речь? – нахмурилась я. – Если такую кашу выдать в текст, то меня просто не поймут читатели. Зачем ты это рассказал?
- В принципе это было вольное отступление, - замялся белый, сидя на кресле широко расставив ноги и облокотившись на колени. Старательно пряча глаза, дух делал вид, что очень увлечен изучением своих пальцев.
- К Марэсу все отступления, - отмахнулась я. – Тебе поручено рассказать все.
И надо было видеть каким тяжелым и умоляющим взглядом смерил меня белый, крайне не желая делиться чем-то неприятным.
- Давай, чудо, - я потрепала духа по взъерошенным белым волосам. – Твой сонный писатель уже мечтает о кроватке. Сделай милость, не тяни.
- Что ж… - вздохнул очень по-человечески белый. - Была одна вещь, которая меня насторожила в ту осеннюю пору. Речь пойдет о моем Отце.
Я удивленно уставилась на духа.
- А это уже любопытно, - попыталась как можно спокойней сказать я, хотя было у меня желание схватить это пернатое белое безобразие за руку со словами: «Да ты что? И ты молчал и пытался от меня что-то спрятать?»
Словно почуяв мое настроение, белый еще больше поник и продолжил:
- Понимаешь, я не мог пропустить изменение в нем, потому что такое поведение для Энджина было не свойственно. Как и все мы, он принимал участие в охране надлежащей территории, и, как я сказал, Лорд Клана доверил ему самый сложный участок - ни много ни мало, сам Авендиш. Вместе с ним посменно держал ухо востро Дрэйк, тот мрачный тип, один вид которого уже пугает. Они вдвоем, а так же еще несколько мелких подчиненных, держали город в кольце охраны и вынуждены были постоянно успокаивать местных жителей. Не знаю, напугало ли диверсантов присутствие двух сильнейших вампиров или город с легендарной святыней никогда не был их целью, но нападения случились лишь несколько раз и все атаки были вовремя замечены. А мой Отец, несмотря ни на что… В общем… Он изменился после окончания операции в Авендише.

***




Видимо сама злая тетка-судьба подстроила события так, что в тот вечер и Кэрол и Энджин должны были встретиться в родном доме. Именно эта беспощадная судьба, вольная в игре событий, порой легкомысленная и щедрая, сводящая чужие линии жизни. Та судьба, которая потом распоряжается своими героями, прокладывая их пути через тернии трудностей. Но нет этапа тяжелее, чем конфликт лучших друзей и недоверие. Остальное проходит, раны залечиваются, но слова, задевшие за живое, как назло еще долго могут храниться в памяти.
Кэрол шел домой, как всегда в надежде отдохнуть в единственном безопасном, по его мнению, месте. Юноша страшно устал, и единственным его желанием было поскорее зарыться в кровать, закрыться на все замки и пусть его ищут хоть половина Дворца! Он хотел спать. Пожалуй, так сильно, что чувствовал, как может заснуть и отключиться на несколько лет. А ведь еще молодому вампиру ни разу не приходилось впадать в глубокий сон. Говорят, что после него будто заново рождаешься. Что уходят прошлые тревоги и даже сознание очищается от накипевшего и невысказанного.
Юноша тихо открыл входную дверь и зашел в дом, по привычке стараясь не шуметь. Если Отец и был дома, то не стоило ему мешать. К тому же Кэрол боялся нарваться сейчас на расспросы, когда все его мысли вертелись только вокруг мягкой пуховой подушки. И к демонам, что он с дороги, одежда пропахла травой, а волосы на голове превратились в один сплошной колтун. При _такой_ усталости можно пожертвовать комфортом.
Кэрол уже проскользнул в коридор, когда бросил запоздалый взгляд назад в гостиную. Остановившись и плавно отступив назад, юноша заглянул в комнату и увидел Отца, стоявшего спиной к двери и явно не заметившего вернувшееся чадо. Кэрол удивленно нахмурился и прислушался. Ему не послышалось? Это правда?! Энджин, всегда равнодушный к любой религиозной тематике и демонстрировавший полную незаинтересованность к вере, сейчас стоял у камина с поникшей головою и тихо, едва уловимо для вампирьего уха,… молился!?
- Отец-небо, да благослови нас, детей Святой Матери и приведи к пониманию. Дай нам сил преодолеть этот сложный этап и убереги своих верных детей от гибели. Открой людям глаза на правду и прости им все согрешения против твоего народа. Ибо не ведают они, что творят, а следуют за злыми языками…
- …Никогда не замечал за тобой религиозной слабости, - раздался отчетливый и резкий как удар хлыста голос Кэрола из коридора.
Энджин не обернулся мгновенно, но замолчал на полуслове, постоял несколько томительных секунд, не шелохнувшись, и лишь затем медленно обернулся к сыну. На лице юноши читалось раздражение смешанное с презрением. Будто он застал Отца за чем-то неприличным, низким и недостойным его чести. Энджина в первый миг смутил такой тяжелый взгляд, но вампир сдержался от недоумения и сухо ушел от ответа:
- Все когда-то происходит впервые.
Кэрола мигом сбил такой тон. Он ожидал резкого ответа, возможно грубого посыла идти дальше по своим делам. Юноша уже приготовился к обороне, но вывести Отца из себя не удалось. У парня даже проскользнула разумная мысль, что какое ему, собственно, дело до Энджина и зачем он к нему прицепился. Но острый язык ответил раньше, чем вмешался разум и схватил вылетевшую фразу за хвост.
- Однако, далеко тебе еще до моральной старости…
И не дожидаясь ответа, Кэрол поспешил к своей комнате. Он просто-таки нутром чуял, что не готов сейчас к разговорам. Усталость валила его с ног, любая мелочь раздражала. По пути домой он и так нагрубил паре беззаботно прошедших мимо вампиров, и осознавал свою вину, но не мог ничего поделать. Усталость и раздраженность сопровождали его уже несколько недель подряд. Даже мысль порой не поспевала за словами, которые так и рвались колкими шипами наружу.
Но видимо в тот вечер Энджин тоже был настроен не лучшим образом. Замечание сына задело его и в обычно сдержанном старшем вампире проснулось подсознательное желание «ужалить» обидчика напоследок. Не сильно, безобидно по сути, но как игра в раскрывании карт. Ты решил, что узнал обо мне нечто новое? Но я знаю о тебе намного больше. Поэтому, несмотря на мрачное настроение Кэрола, Энджин пригвоздил его одной фразой к месту:
— А что это за женщина, к которой ты регулярно наведываешься в земли Тарэна и ради которой тратишь столь драгоценные дни положенного отдыха? Родственница? Почему я не знаю ее?
Кэрол замер на лестнице, будто его поймали на месте преступления. Из юноши словно вышибли дух. Тело окатило мгновенным холодом. Он знает?! Успокойся! Но он действительно все знает? Кэрол удержался дрожащей рукой за перила, его ноги подкосились от резкой слабости. «Стоять!» - рявкнул своему поддавшемуся панике организму парень и с некоторым усилием вновь собрал волю в кулак. Думать! Надо быстро думать. Как об этом узнали? Ведь он так хорошо маскировал свои походы. Появлялся там не чаще одного раза в пять лет! Не было ни единого повода заподозрить его в походах, потому что все можно свести на случайность... Правда, последний раз он был там пару недель назад. Но неужели этот визит дошел до Отца? И этот упрек в его тоне. Если он знает достаточно, то обязательно было спрашивать таким тоном?
Кэрол скрипнул зубами и собрался. Ему казалось, что голос его прозвучал равнодушно и спокойно. Как было бы, будь он не сильно взволнован тем, что его маленькую тайну раскрыли. Да только слова, брошенные в ответ, прозвучали еще злее, чем прежде:
— А что это за мистическая жрица, к которой ты теперь ездишь в Авендиш? Почему ты не говоришь мне про нее?
Кэрол резко обернулся и застал недоумение на лице Энджина. Чтобы всезнающий Заместитель Клана был смущен как нашкодивший юнец? Это дорогого стоит. Кэрол и не подозревал, что так легко сможет подцепить Отца и заставить его мгновенно забыть о тайне сына. У него у самого, оказывается, был целый тайник в душе, в который Кэрол сейчас, не стесняясь, грубо залез порыться по самый локоть.
- ...А ты действительно по праву занимаешь место главного разведчика, - справившись с эмоциями, ответил Энджин.
И все. Разговору полагалось забыться, обмен секретами состоялся, но юноше этого было мало. Кэрол видел, как легко Отец перенес этот удар в душу. И внезапно парень понял, что ему мало такой реакции.
Юноша чувствовал, как в нем бесконтрольно нарастает неприятие и злость. К тому, что он вмешался сейчас в этот скользкий разговор. К тому, что Отец затронул больную тему поездок, к тому, что он знал его слабость и ударил в нее намеренно. В порыве раздражения Кэрол даже не осознал, что испытал неприязнь к самому Энджину за все прошлые моменты. Смешалось все. Кэрол вспомнил, как злился на то, что Отец, будучи сильным воином, вместо того, чтобы провести все время в охоте на магов наравне со всеми, отсиживался а Авендише и тратил время непонятно на что. И не важно, что это Альвин сам послал его в город! Альвина не было сейчас в комнате, чтобы парень мог спустить на него раздражение. Здесь был Энджин, которому вечно доставалась самая лучшая, самая легкая и «чистая» работа. Энджин которому всегда везло по жизни и который не знал такого слова как «поражение». Энджин, который знал почти все и почти про каждого, но больно воспитывал всегда только одного Кэрола. Но в одном Заместитель оплошался. Кэрол знал. Да… Вот уж действительно, кто это знал с достоверной точностью. Слухи ползают по городу, да только факты никогда не врут.
Кэрол оскалился в злобной улыбке и буквально выплюнул в лицо Отцу следующую фразу:
— Более того, Отец, я пошел дальше, - секунду Кэрол все еще сомневался, но потом решился «добить» старшего вампира своей информацией, - Я слышал твои разговоры, но решил проверить их. И знаешь… В соборе Авендиша никогда не существовало никакой жрицы.
— Ложь! – громогласно грянул голос Энджина.
И тут же сильная волна энергии сотрясла всю комнату. Треснуло стекло на зеркале, картины скрипнули деревянными рамами по стене и накренились. Кромка вина в графине наклонилась, словно кто-то ослабил гравитацию, а огонь в камине закрутился в спираль.
Зрачки Энджина хищно сузились, а сам он, похоже, даже не заметил произошедшего.
— Нет, это ты сходишь с ума, - прошипел Кэрол с опаской глядя на невероятно происходящие вещи.
В миг всего не стало. Волна силы исчезла, и старший вампир заговорил уже спокойней:
— Почему я должен тебе верить? – с немного рычащими нотками в голосе спросил хозяин дома.
— Потому что тебе больше некому верить, - тут же нашелся с ответом сын и был искренен как никогда.
Пламя в камине успокоилось. Вино больше не прилегало к стенке графина. Лишь зеркало рассекла поперек длинная трещина.
- Ты мне дорог, Отец, - попытался сбавить обороты Кэрол. – Я вижу, что что-то не так. Ты стал странный.
И чтобы больше не продолжать разговор Кэрол первый ушел с глаз воина, закрылся от него сознанием и уже в своей комнате, лежа на грани между сном и явью, вернулся мысленно к моменту беседы и вспыхнувшей силе. Как, Отец?! Понял ли ты сам, что только что сделал? Осознал ли, что в тебе живет сила, способная поставить тебя на один уровень с великими Лордами? Думаю, что нет. Твои мысли были не здесь. Они где-то там, на распутье миров, куда обращены твои молитвы и куда ты запер путь для посторонних.

***

- Что же это было? – шепотом спросила я, словно могла вновь разбудить чей-то гнев.
- Я не знаю, - с тоской ответил белый. - Но он изменился с тех пор. Не знаю, стал ли он лучше или хуже… это достаточно абстрактные понятия. Но после того короткого разговора между нами что-то надломилось. Либо я задел в нем что-то. Скорее всего так.
- Ему было почти девятьсот лет, - размышляла я вслух. - По нашим меркам он невероятно стар и должен был пройти все в своей жизни, а ты умудрился обидеть его одной фразой?!
- Воина можно ранить сотней стрел. Но лишь игла, проткнувшая сердце, способна убить его, - изобразил философию дух. - Так и я задел что-то ценное. Поистине ценное, что у него появилось впервые за все девятьсот лет.
- Что же? – затаив дыхание, спросила я.
Белый поднял на меня осуждающий взгляд и удивился, как я до сих пор не поняла. После чего без заминки ответил кратко:
- Его любовь.

***

После тяжелой, продолжительной работы я легла спать и плотнее закуталась в одеяло. Я думала, что мысли о рассказанном белым не покинут меня и, что не смогу быстро заснуть, пытаясь осмыслить изменения в поведении Заместителя. Обычно тяжелые думы еще долго лезут мне в голову перед сном, рассказанное не проходит мимо, но на этот раз, пролежав, наверное, всего пару минут, я погрузилась в глубокий спокойный сон.
Как всегда, это было какое-то нагромождение бессмысленных образов и событий. Бестолковые действия и кажущиеся знакомыми пейзажи. Я говорю с кем-то, хожу по местам своей реальности, перескакиваю от одного собеседника, на другого. Иногда в процессе всей хаотичности на меня накатывает слабое осознание нереальности происходящего, и я, вроде бы, выныриваю из пучины, выхожу на уровень ближе к поверхности реального мира. И в один момент во сне я вновь поняла, что мне пора освободиться от навязчивого бреда и попыталась проснуться…
Но меня не отпустили. Словно тиски сжались вокруг шеи и неистово вжимали в подушку, с силой давя на грудь и мешая открыть глаза. Отдаленными остатками сознания я понимаю, что мне надо поднять руку, коснуться своей головы, чтобы ощутить под пальцами что-то реальное. Я поднимаю руку, она движется едва ли, как через густой, плотный кисель. Преодолеваю огромное сопротивление, тянусь к голове, но не нащупываю ее. И тогда в первый миг меня охватывает жуткая паника. Я теряюсь. Чувствую, как меня будто растворяет в пространстве, я борюсь с этим, начинаю злиться, проклинать несчастные сновидения и изо всех сил всплывать вверх. Я понимаю, что мне нужна хоть малейшая соломинка, чтобы выбраться. Тогда я начинаю мигом вспоминать, что я знаю о реальности, что помогло бы мне справиться, кто мог бы меня вытащить и к чему я должна вернуться.
Воспоминание приходит резко и неожиданно, будто кто-то распахнул настежь ставни и впустил в черное помещение ослепительный яркий свет. Набрав в грудь воздуха, я во весь голос выкрикиваю имя Мастера. Вот реальность, вот она соломинка, за которую я могу ухватиться.
Как при щелчке затвора фотокамеры, вся чернота вмиг пропадает. Уходит ощущение сдавленности и растворения. Я поднимаю руку и разлепляю глаза. Потолок, стены, шкафы. Огонек телефона освещает комнату ровным голубоватым светом. В комнате никого нет. Я смотрю на время и с удивлением осознаю, что пролежала всего двадцать минут. Мне было все еще страшно вновь закрывать глаза, поэтому я встала с кровати и постояла несколько минут у окна.
Интересно, у вампиров бывают сновидения? А могут ли сновидения эти быть чем-то реальным? Допустим воспоминанием, или каким-то знаком? Какие глупые размышления лезут в голову ночью. Но хоть такие думы немного помогают мне забыть о кошмаре. Так о чем была моя последняя глава книги? О тяжелом конфликте. Да, эмоции вышли наружу во сне и сформировались в кошмар. Хорошо, так легче будет заснуть. Я спишу все на сильную впечатлительность и, довольная, пойду спать.
Зевнула, глядя на звезды.
Интересно, а как выглядит ночное небо в Тиамонде?
Потом я снова легла, успокоившись, и почти безбоязненно закрыла глаза. Я надеялась, что второй раз за ночь такая карусель не повторится. И отчасти, я была права.

Перетекают перед глазами краски. Словно пролитые на холст, они ложатся друг на друга, смешиваются, клубятся в странные дымовые кольца, а потом тоненькими змейками и отдельными каплями проплывают перед глазами и встают на строго отведенное им место.
Сначала вырастают высокие серые стены, арками ложится наверху сводчатый потолок. Колоссальные необъятные колонны тянутся вдоль длинного зала. Множествами темных витражей вспыхивают углубления в стенах и как от легкого касания, гладь реальности дрогнула, пошла волнами и превратилась в объемное помещение.
Запахло старым холодным камнем, сухим деревом, приторным ароматом восковых свечей и ладана. Но есть еще один резкий запах, перебивающий все прочие. Я опускаю взгляд и вижу несколько открытых баночек с краской. В одну из них тут же обмакивает кисть не девушка, но молодая стройная женщина. Она стоит на верхнем ярусе строительных лесов внутри высокого собора и расписывает арку между двумя колоннами. Я не могу различить ее фресок, их изображение словно подернуто легким туманом. Тогда я силюсь разглядеть саму женщину, но вижу лишь, что она закутана в плотное шерстяное одеяло и с головой погружена в работу, что-то тихо и мелодично напевая под нос. Прислушиваясь, я начинаю различать слова церковного песнопения. Но она не певица, понимаю я, она наслаждается звучанием голоса и переливами эхо под сводами собора, но только сейчас, когда нет посторонних людей, при которых она стыдится петь.
Вдруг с тяжелым низким скрежетом несмазанных петел медленно открывается массивная створка входной двери, и на пороге показывается воин. Стряхивая с плеч и головы припорошивший его блестящий снег, мужчина откидывает капюшон, подбитый мехом, и бегло по-деловому оглядывается.
- Здравствуй, - спокойно приветствует он женщину, и эхо вторит его голосу. – Надеюсь, ты не будешь против, если я пережду здесь бурю.
Его голос ровный и чуть строгий. Голос зрелого командира, привыкшего отдавать распоряжения. Ему не свойственно было спрашивать разрешения, он лишь деловито привык оповещать о своих намерениях, как сейчас.
- Заходи, - равнодушно отвечает женщина, не поворачивая головы и продолжая увлеченно расписывать стену. С легким разочарованием она прекращает петь.
- Тебе бы следовало поприветствовать меня с большим уважением, - недовольно, будто оскорбленный, отвечает воин и уставшей походкой идет, не спеша, вглубь собора.
- А кто ты такой, что должен указывать мне, как к тебе обращаться, если пришел сюда без поручения, - отвечает она, едва улыбаясь, как полноправная хозяйка этого места, снисходительно дозволившая потревожить ее покой.
- Я здесь в городе исполняю свои обязанности и тебе неплохо бы поблагодарить меня за обеспечение вашей безопасности, - говорит он, нахмурившись, но без прошлого напора.
Стены самого Собора сглаживают тон обоих, податливое эхо гуляет по залу и нашептывает о покое. Эти же стены гостеприимно укрывают обоих от скребущейся злой холодной бури. Даже пламя свечей, даже запахи, все в миг встало во служение случаю и укутало обоих гостей великого Собора в радушный покой.
- Спасибо, - мягко улыбаясь, женщина и впервые оборачивается на воина и бегло не сильно заинтересованно осматривает его. - Я, правда, очень благодарна. Проходи, располагайся.
Уставший гость с нескрываемым удовольствием тяжело усаживается на одну из отставленных в сторону лавочек и с блаженной расслабленностью откидывается на спинку. Из-за ремонта в помещении и установленных строительных лесов многие деревянные скамьи были отодвинуты в беспорядке в стороны. Лишь несколько рядов стоят по-прежнему ровным строем близ окутанного в теплый алый цвет алтаря.
На минуту в зале воцаряется мягкая тишина, и воин отдыхает, собирается с силами с закрытыми глазами. Женщина единожды скользит по нему взглядом, такому свободному в данную минуту, такому счастливому. Но словно почувствовав ее взгляд, воин открывает глаза и долго изучает ее в процессе работы.
- ...Интересно, - наконец, изрекает воин. Свое любопытство он пытается скрыть за, казалось бы, равнодушным тоном. - Почему ты меня не боишься?
- А я должна? – парирует с усмешкой женщина.
- Я ведь…
- Я прекрасно вижу, кто ты, и я тебя узнала, - прерывает она его. - Но мы на нейтральной территории. Ты не у себя дома, а я не в вашем городе. Нет повода для страха.
- Где же настоятель? – интересуется воин, складывая руки на животе и протягивая вперед ноги.
- Ушел к родным, - отвечает она, рисуя.
- А ты?
- А я тут просто работаю. Хорошо, когда здесь пусто.
- Не переживай, я уйду, как только закончится буря, - впервые за разговор улыбается воин.
Потом он начинает внимательно осматриваться и изучать многочисленные фрески, барельефы, искусные изображения богов и их слуг, битв и чудесных спасений. Его удивление нарастает, так как он видит, что все работы выполнены рукой одного автора.
- Это все твои работы? – спрашивает он изумленно.
Не глядя, женщина отвечает:
- Да.
- И это? – воин указывает на новую восковую статую.
И вновь ответ следует мгновенно:
- Да.
- Ты ведь не знаешь о чем я, - с ехидцей произносит он.
Когда еще с воином обращались в такой вольной манере? Когда был последний раз, когда собеседник не вставал перед ним в стойку. Когда был последний случай, чтобы человек не подбирал долго слова в разговоре. Когда последний раз собеседник не боялся его. Мужчина задумывается над этим, но память подводит его.
- Верно, не знаю. Но все здесь - это моя работа. За исключением здания само собой, - ирония, скромность, честность и ни грамма хвастовства.
- ...наш Мастер не отказался бы от сохранения такого таланта под своей опекой, - с достоинством оценивающе отвечает он. - Как твое имя?
- А что ты видишь на каждой работе? – вместо ответа, хитро говорит она.
Гость еще раз оглядывается и только теперь замечает на каждой фреске мельчайшую повторяющуюся деталь. Как часть картины или печать она присутствует везде, и является истиной подписью автора.
С губ воина слетает имя ворона на местном наречии.
- Верно, - с мягкой улыбкой подтверждает женщина и ее без того молодое лицо озаряется светом девичьей юности. - Моя мать развлеклась после моего рождения.
- Красивое имя.
- А как зовут тебя? – добродушно спрашивает она.
- Ты же сказала, что узнала меня, - отвечает с иронией он.
- Да, но... – женщина делает последний мазок, затем откладывает кисть, вытирает руки о клочок видавшей виды тряпочки и садится на край лесов, свесив босые ноги, закутанные в одеяло. Ее внимание полностью перетекает на мужчину, и воину кажется на миг, что сотни глаз разом обратили на него свой взор. - Доставь мне удовольствие. Представься.
Воин с гордостью называет свое полное имя и фамилию, а женщина продолжает его тем же, немного торжественным тоном:
- …Второй в командовании... У тебя уникальное имя.
- Так же как и твое, - польщенный отвечает воин, глядя ей в ее странные глубокие темные глаза.
Женщина едва заметно смущается, и ее щеки розовеют слабым румянцем. А воин тем временем, вновь запахивается в плащ, зябко поежившись.
- Тебе принести что-нибудь? – внезапно произносит женщина, с легкой тревогой глядя на мужчину.
- О чем ты? – очнувшись от своих мыслей, говорит он.
Она кивает на его продрогший вид и поясняет будничным тоном.
- Согреться. Здесь много одеял.
- Нет, спасибо.
- А что-нибудь другое?
Воин грустно улыбается и с благодарностью отрицает:
- Нет. Просто дай мне отдохнуть немного, - уставше он склоняет голову на грудь и закрывает глаза.
Он думает в этот момент, что она начнет спрашивать его о работе, возможно, поинтересуется, когда ожидать конца войны. Мужчина собирается уже подобрать фразу поделикатнее, чтобы уйти от ответа и попросить еще раз не мешать отдыху, но, неожиданно для него, женщина мгновенно соглашается.
- Хорошо, - отвечает она с улыбкой, и как ни в чем не бывало принимается опять за работу.
Груз ее внимания слетает, пропадает само ощущение постороннего человека. Она словно пропадает для воина, но он по-прежнему чувствует ее присутствие, как что-то ненавязчивое и обыденное. Что-то спокойное и абсолютно безобидное.
Мужчина вновь приоткрывает один глаз, с усмешкой смотрит на женщину и мысленно удивляется такой быстрой сговорчивости. После чего уже спокойно закрывает глаза и погружается в безмятежный сон, полностью уверенный, что она не потревожит его. Уйдет из Собора беззвучно, чтобы не разбудить. Или даже выпроводит третьего постороннего, потому что она понимает цену отдыха.

Реальность вздрагивает и меня бросает в новое видение. В то же место, с той же обстановкой, но теперь я слышу звуки грозы, завывание холодного ветра и треск поленьев, разожженных теплым пламенем в большой округлой чаше на четырех кованных ножках.
Вдруг звук неистово льющегося дождя усиливается, разлетается эхом по залу, отражается от каменных стен. Ледяной воздух врывается в помещение, касается легкой волной всех огоньков свеч, и пламя в металлической чаше недовольно отпрянуло и взвилось выше, утробно прогудев и качнув густые черные тени.
Дверь в собор с грохотом плотно закрывается и на пороге показывается все тот же воин. С одежды стекает вода, а сам он дрожит от мороза. Проходя вглубь собора, он снимает с себя промокший дорожный плащ и откидывает его на ближайшую скамью.
- Уу.. Сегодня явно не твой день, - сочувствующе с ноткой иронии протягивает женщина.
Продрогший мужчина собирается уже бросить на нее колкий упрекающий взгляд, как вдруг ему на плечи ложится теплое шерстяное одеяло.
- Подойди ближе к огню, - говорит она. - А я принесу еще одно сухое покрывало.
Немного растерянно и смущенно воин произносит:
- Не надо. Все в порядке. Я не промок насквозь.
- Уверен? Ладно, - отвечает женщина и возвращается к своей работе.
Отойдя в нишу справа от входа, она вновь берет палитру, кисть и при свете огня в чаше продолжает писать очередную фреску.
- Ты знала, что я приду? - грея руки над огнем, спрашивает воин.
Как же он благодарен такой простой маленькой заботе! Как мало нужно ему сейчас для счастья.
- Подозревала, - мягко отвечает женщина.
Воин коротко усмехается и отвечает скромно, глядя на огонь:
- Спасибо.
- Не за что.
Женщина бросает быстрый взгляд на мужчину, и в этот момент их глаза встречаются поверх огня и что-то неуловимо тонкое проскальзывает между ними. Даже не искра, миг. Мельчайшая мысль.
- Постой! – молвит женщина, будто что-то осенило ее. - Подними взгляд еще раз.
Не понимая о чем речь, гость все же подчиняется и смотрит в глаза женщине.
- Ну конечно!... – радостно восклицает она с детской улыбкой. – То, что нужно... Пожалуйста, помоги мне!
Воин настороженно спрашивает:
- Помочь? Чего ты хочешь?
- Ничего особенного. Просто подойди сюда, - она бодро подходит к нему, смело берет за руку и подводит к изображению на стене. Когда речь заходила о ее работе, она могла быть решительной и смелой. - Видишь? Я пытаюсь изобразить его глаза, но у меня не получается. А твои - это как раз то, что мне нужно.
- И.. что я должен делать?
- Ничего, - улыбается женщина и немного краснеет. - Просто постой здесь. Я обещаю сильно не задержать тебя.
- Хорошо, - соглашается он, и его улыбающиеся глаза чуть прищуриваются, тронутые слабыми морщинками.
И женщина начинает рисовать. Она сосредоточенно пишет глаза воину на своей фреске. Ее руки не дрожат, а сама она профессиональным взором смотрит на гостя. Она может сосредоточиться на работе и не бояться чужих глаз. Ее мысли полностью обращены к палитре и фреске, и она не позволяет себе задуматься о том, кто смотрит на нее. Не потому что ей важна работа, а потому что работа оберегает ее от смущения, которое она испытывает при виде таких глаз. Она молчит, но ее разум отрыт. И внимательные карие глаза мужчины заглядывают в нее все глубже с каждым разом, как встречаются их взгляды. Его темные радужки с медовым переливом, кажутся невероятно теплыми. Оранжевые блики от огня играют в отражении, и бездонные черные зрачки приоткрывают завесу к чему-то терпеливому и древнему, очень глубоко запрятанному и сокровенному. Там, где на дне души хранится все самое дорогое. Где теплится свет жизни, не менее насыщенной и яркой, полной силы, влияния, гордости и безграничной радости. Огромная жизнь счастливого, но лишь самую малость уставшего человека. Утомленного своей судьбой и ждущего капли покоя в череде грядущих значимых событий.
Он улыбается ей, и, смотря в глаза, читает ее прошлое, и наслаждается зрелищами, которые мимолетно долетают до него из ее сознания. Он листает ее память как альбом избранных волшебных воспоминаний. Мужчине кажется, что он даже слышит ее пение в голове, чистое и легкое, сочетающееся с ненавязчивыми голосами мира. Он смотрит ей в глаза и видит отражение безграничной вселенной, где побывала ее мысль, и слышит хор поющих созвездий. Он понимает, что сейчас прикоснулся к чему-то редкому и вечному. Воин осознает, что начинает слышать звуки полной луны и переливающуюся с колокольцами песнь солнца. Он видит музыку других миров. И когда взгляды мужчины и женщины встречаются очередной раз, он не выдерживает и спрашивает сокровенным шепотом:
- Сколько рассветов ты видела за всю свою жизнь?
Женщина замирает в замешательстве.
- Много. Достаточно. А что? – она вновь переводит сосредоточенный взгляд на рисунок, но ее рука вздрагивает. Она отвлекается. Ее мысль стремится к его словам.
- Я вижу каждый из них в твоих глазах, - тихо отвечает он.
- Каждый? – опускаясь до шепота, спрашивает она, и насмешливое эхо в соборе затаилось в волшебном ожидании.
- Некоторые с крыши этого здания, - говорит он, всматриваясь, и делает короткий шаг навстречу ей. - Затем над рекой. Потом над горами, ослепительный, но прохладный.
- Верно, - забывая обо всем на свете, отвечает она, утонув в его взгляде и разделяя с ним видения.
- И даже теплый желтый над полем, о котором ты не помнишь, потому что была ребенком, - рука воина осторожно тянется к ней, и он чувствует слабое тепло, исходящее от ее волос.
Щеки женщины вновь трогает румянец, и она смущенно опускает глаза, уже склоняясь к его ладони.
Но дверь в собор снова с громовым стуком распахивается, и в помещение влетает новый гость.
- Тревога! – выкрикивает он мужчине. - Замечено движение на границе видимости. Скорее всего враг.
Лицо мужчины в миг изменяется. Холодеет взгляд, захлопываются невидимые створки души и, собравшись с духом, он отчеканивает резкое:
- Уже иду.
- Это опасно? - с легкой тревогой и дрожью в голосе спрашивает женщина вслед уходящему. Она боится своих чувств, боится, что может спросить это слишком открыто. Неприлично открыто.
Воин останавливается на мгновение со своим подхваченным плащом и оборачивается. Он боится смотреть ей в глаза, чтобы не остановиться. Потому что понимает вдруг, попроси она его остаться в этот миг – он забудет о долге перед сотнями других неизвестных людей и окутает защитой только ее одну.
- Еще не знаю. Но я вернусь, и ты сможешь закончить работу.

Колышутся перед глазами тяжелые шторы, затем они резко взмывает вверх, как театральный занавес. Перед глазами встает новый кадр.
- Настоятель, я не уйду.
- Ты ждешь этого убийцу? Ты веришь его словам? Им никогда нельзя верить, девочка.
- Но он обещал, - сталью прозвенел ее голос.
- Тьфу.

В ту же ночь двери в собор открываются опять. И не успел гость преступить порог, как его встречает уже знакомый голос.
- Ты пришел! – женщина радостно вскакивает с места.
Мгновенно уходит ее тревога. А сердце, и без того набравшее быстрый темп от волнения, теперь взялось стучать еще быстрее и подступило к самому горлу. Она рада видеть мужчину, но как же смущается собственных эмоций!
- Да, - расслабленно улыбаясь, отвечает он и, едва коснувшись ее своим сознанием, с удивлением произносит, - А ты... Не спала два дня! Неужели ты ждала все это время?
- Да.
- Глупая, - по-доброму смеется он, подходя ближе. - Неужели забыла, что я не мог в любом случае прийти днем?
Она смеется вместе с ним и краснеет еще больше.
- Забыла. Ну что.. Мне надо бы приняться за работу, чтобы тебя не задерживать?
- Нет. Иди отдохни, - заботливо говорит он. - Лучше завтра. Ты на ногах едва стоишь! До завтра я никуда не исчезну. Моя миссия здесь еще продолжается.
Как же просто ему было вести беседу! Как спокойно он себя ощущал. Как давно он не испытывал такого умиротворения.
- А если бы твоя миссия закончилась вчера, ты бы пришел сегодня? – чуть настороженно спрашивает она.
- Да, - не задумываясь, искренне отвечает он.
- Но почему!?
- Потому что я дал обещание.

На этот раз перед взором проносится яростный вихрь и будто из последних сил, вопреки слабости, строит картину реальности и вталкивает мое сознание вглубь. Все происходящее видится мне как в тумане, и звуки начинают доносится будто издалека. Вихрь торопится показать больше. Что-то важное, и я понимаю, что здесь и сейчас, мне нужно особо заострить внимание.
Все так же женщина заходит в Собор и с удивлением встречается в зале с воином.
- Здравствуй, - мягко приветствует он ее, затем встает со скамьи и скромно протягивает цветок в подарок.
- Какое чудо! – восторгается она. Ее восторгу нет предела и нет таких слов, которые бы описали ее счастье. Она говорит почти не волнуясь, - Какой он свежий, чистый и…
- И невинный, - заканчивает он, улыбаясь, и словно десятки лет слетают с него. Он выглядит молодо и его глаза, сияющие живим огнем, вновь горят от желания просто жить.
- Где ты нашел его в такое время? Нет, не отвечай! Пусть это будет маленькая сказка. Спасибо, - женщина почти светится от счастья и бережно прижимает цветок к груди, как будто нет для нее ценнее сокровища. - Теперь я с двойным удовольствием примусь за работу.
- Ты могла бы и не заканчивать сегодня, - как бы между делом отмечает воин, старательно прикрываясь заботой и шутливо отводя взгляд в потолок.
- Почему?
- Тогда у меня бы появился повод зайти завтра, - мягко изрекает он, вновь ласково смотря на нее.
Женщина задорно и покровительственно смеется. Ее голос звучит все приглушенней, так же как начинают меркнуть краски.
- Неужели наш грозный "второй в командовании" влюбился?
- А если и так! – с вызовом отвечает он, нисколько не смущенный.
- Тогда почему бы тебе не зайти без повода? – предлагает она, хитро.
- Потому что сейчас ты смотришь мне в глаза, и это доставляет мне радость, - отвечает он искренне. - Так почему бы тебе не доставить мне удовольствие и не создать повод прихода на завтра?
Их взгляды встречаются уже в который раз, и женщина подходит к нему чуть ближе. Один лишь цветок, мягко прижатый к ее груди, отделяет их друг от друга. Женщина чувствует, как невидимый поток силы воина укутывает ее в бережное тепло, а она, в свою очередь, открывает ему врата в чужие миры, сияющие отражениями в ее глазах. Их дыхания смешиваются, и она произносит шепотом:
- Не волнуйся. Я дам тебе повод.

Краски стали меркнуть, стираться, словно кто-то пролил на еще влажное изображение воду, а затем и вовсе пропали. Потом появилось ощущение сродни вытаскиванию за шиворот из бассейна, и вот, вынырнув, я открыла глаза и уставилась на яркий утренний свет в окне напротив. Это был лишь сон. Очередной сон, но очень уж реальный. Я чувствовала новое тепло всем телом, и это был вовсе не жар из окна.
Я закрыла лицо руками и попыталась вспомнить все до мельчайших подробностей. Так и есть – я помнила все, только мутно и с видом со стороны. Но что из всего этого я помнила отчетливо и ясно – это глаза воина. Невероятно живые и пронзительные. И кто бы знал, что эти глаза будут мучить меня потом весь оставшийся день.

@темы: Тиамонд